Below are the 8 most recent journal entries recorded in gnom_on's LiveJournal:

Wednesday, November 22nd, 2006
2:06 pm	Я привел лишь два опыта, но весьма показательных — по плачевности полученных результатов. Попытки «осознать план местности» по науке, а тем более отпечататься в нем, завершаются неизбежным конфузом. И Борхес, и Набоков отличались от коллег по профессии особо напряженным вниманием к триумфам научной мысли. И оба они — люди исключительной силы воображения — расписываются в его бессилии. Современный человек уже не может видеть то, что знает. Значит ли это, что он слишком много знает? Неужто в этом мире можно знать слишком много? Или же он окончательно разучился видеть? Последними, кажется, видели неиспорченный Сферос философы «серебряного века» — провозвестники грядущего вселенского всеединства. Но сколь странным он явился пророческому зрению П. Флоренского! «Мне представляется …метрополитен, не то устроенный на самом деле, не то только проектированный для какой-то из всемирных выставок. Он состоял из концентрически расположенных низких платформ, охватывающих площадь выставки и непрестанно вращающихся с разными скоростями: вращение самого внешнего кольца происходило с весьма большой скоростью, вращение примыкающего к нему внутреннего было несколько медленнее и наконец еще более внутренние концентры имели скорость тем меньшую, чем ближе были к середине». Грубая материальность Сфероса, ставшего «персональной мифологемой» Флоренского, говорит о его неизбывной жизненности. Но что означает его парадоксальная связь с образом «всемирной выставки», ужасавшей еще Достоевского? Что-то не ладится у нас с «синтезом»: Сферос на глазах разъезжается. Набоков, к примеру, укрылся в персональном Эдеме бабочек «и их кормовых растений». «Подите прочь с вашими линейками…». Не троньте моих кругов! Не трудно догадаться, почему Набоков гневается на часы и линейки: с некоторых пор Сферосом безраздельно завладела математическая физика. Вселенная не умещается в гуманитарном дюймовом шарике? Ученым она наблюдается в сжатом мире клеща. «Если бы наши чувства были достаточно утончены, чтобы показать нам все детали строения тел, изучаемых физиками, то картина, которая открылась бы нам, едва ли отличалась бы от той, которую наблюдает астроном. И здесь бы мы увидели материальные точки, отделенные друг от друга расстояниями, огромными сравнительно с их размерами, и описывающие орбиты согласно определенным законам. Эти быть может малые звезды не что иное как атомы». Это предположение Пуанкаре, сделанное в начале ХХ века вослед Паскалю, многие современные физики считают доказанным. Они, не смущаясь фантастическим перепадом размеров, изучают Вселенную в атоме. Вот почему мир атомов мыслится ими столь же светоносным, сколь некогда Эмпирей. Им открывается в микромире вовсе не тот ужас, что привиделся Паскалю в бездне бесконечной делимости – зияние слепого ничто. Наши атомы светозарны. Не верьте физику, если он говорит, что атом, дескать, невидим. Когда теоретики рассказывают непосвященным о ненаглядности последнего своего объекта, они разумеют лишь то, что не умеют или не хотят сказать, как сами его видят. Его, ненаглядного, его, родимого, каким нельзя всласть наглядеться. На самом же деле люди, воочию видящие «первоначала», будь то ангелы или атомы, имеют перед собою один и тот же – крылатый, окрыляющий и лучезарный, – объект. Ибо в конечном счете не столь уж важно, мал этот объект или велик, телесен или бестелесен – важно, что мир ему тесен: он соразмерен только уму. (1 Comment |Comment on this)
Tuesday, November 21st, 2006
12:27 am	Сферос 04 А вот как описывает свою работу по освоению ученого космоса В. Набоков. Он более, чем Борхес, откровенен. Во всяком случае, он не скрывает, из какой материи кроится и какими скрепами еще сдерживается «всеединство». «Когда я думаю о моей любви к кому-либо, у меня привычка проводить радиусы от этой любви, от нежного ядра личного чувства к чудовищно ускользающим точкам вселенной. Что-то заставляет меня как можно сознательнее примеривать личную любовь к безличным и неизмеримым величинам, – к пустотам между звезд, к туманностям (самая отдаленность коих есть уже род безумия), к ужасным западням вечности, ко всей этой беспомощности, холоду, головокружению, крутизнам времени и пространства, непонятным образом переходящим одно в другое. Так, в бессонную ночь, раздражаешь нежный кончик языка, без конца проверяя острую грань сломавшегося зуба, - или вот еще, коснувшись чего-нибудь, – дверного косяка, стены, – должен невольно пройти через целый строй прикосновений к разным плоскостям в комнате, прежде чем привести свою жизнь в прежнее равновесие. Тут ничего не поделаешь – я должен осознать план местности и как бы отпечатать себя на нем. Когда этот замедленный и беззвучный взрыв любви происходит во мне, разворачивая свои тающие края и обволакивая меня сознанием чего-то значительно более настоящего, нетленного и мощного, чем весь набор вещества и энергии в любом космосе, тогда я должен мысленно ущипнуть себя, не спит ли мой разум. Я должен проделать молниеносный инвентарь мира, сделать все пространство и время соучастниками в моем смертном чувстве любви, дабы, как боль, смертность унять и помочь себе в борьбе с глупостью и ужасом этого унизительного положения, в котором я, человек, мог развить в себе бесконечность чувства и мысли при конечности существования». Трудно сказать, чем впечатляет этот космографический опыт: перечитывание не добавляет ему ясности — но запоминается он навсегда. Почему? Что за задача такая — «примеривать личную любовь к безличным и неизмеримым величинам» астрономов и притом «как можно сознательнее»? Как можно сознательно ставить такую задачу — измерить лирическую емкость творения физиков — и рассчитывать на возможность ее решения? Ведь затевают измерения не затем, чтобы убедиться в их бессмысленности: риторика явно рассчитана на сочувствие читателя. Припоминается любовное двустишие, приписываемое Платону: «Небом хотел бы я быть, стооким всевидящим небом, дабы тебя созерцать всеми очами его». (Более точен подстрочник С. Аверинцева: «Ты вперяешься в звезды, мой Астер; о, если бы я стал – Небом, чтобы взирать на тебя многими очами!»). Очень хотелось бы, — признается Аверинцев, — чтобы это двустишие действительно принадлежало Платону. «Если этот дистих не Платонов – это всего лишь «красивая» игра ума, риторство без всякого дальнейшего смысла. Если это стихи Платона, они сразу получают смысл. Они могли бы стать эпиграфом ко всем сочинениям философа. Что за образ: воспламененный Эросом созерцатель, который, как небесная сфера, со всех сторон равномерно окружает созерцаемый предмет любви своим «мнооочитым» присутствием, видит его сразу во всех несоединимых ракурсах, более того, принимает его в себя, как целокупность воспринимает частное бытие!». Филологическая корректность не удерживает Аверинцева от резона, что «на любимого человека … лучше смотреть двумя глазами конечного человеческого «я». Но в резонировании можно пойти и дальше, заметив, что в платоновом образе созерцания от зрения ничего не осталось — скорее это образ объятия, осязания, если не вкушения сладости трепетной сферикой нёба. И тем не менее в этом двустишии — поистине весь Платон. Что общего между строками Платона и Набокова? Обращение писателя к небу — это обычное для писателя «раскрывание внутренних объятий». Но любовные радиусы не устремляются к центру, а излучаются из него, и не вина поэта, что его ладонь скользит по пустоте, «серой от звезд». Действие развертывается между небом и нёбом — пустотам космической тверди отвечает зияние, дразнящее «нежный кончик языка». И единственное, что остается художнику, удерживающему равновесие в кромешной космической мгле, — отпечататься вспышкой сферической мысли в кубатуре картезианского разума. (Comment on this)
12:14 am	Сферос 03 Итак, Сферос — это некая форма форм, связывающая ум с миром. В терминах его разработчиков он символизирует единое, а по нашим понятиям — скорее сознание. Нечто подобное физики имеют в координатной системе: это единый, предельно абстрактный предмет, в слиянии с коим осмысливаются все прочие вещи. Сферос — это форма самого созерцания, извлеченная некогда из познаваемых вещей Кантом. После его кенигсбергской экспертизы зрящее и зримое можно не различать. Однако Кант, полагая разум воплощенным в новоевропейской физике, извлек из нее евклидову форму, положив ее соприродной уму. В разуме он увидел носителя декартовой координатной системы. Этим он надолго озадачил не только открывателей неевклидовой геометрии, сторонники коей досель объясняются с «Критикой чистого разума», но даже Флоренского, вынужденного в поисках сущностного пространства прибегать к довольно рискованным математическим трюкам. Физика совмещает Сферос с бесконечным мировым кубом, созерцаемым из его угла. Начало декартовых координат — это тоже центр сферы, но ее поверхность находится «нигде». Наблюдатель может перемещаться в ней совершенно свободно, но видеть мир он не может иначе, как из означенного угла. Если, начиная с Декарта, созерцатель видит себя загнанным в самый угол мира, то, спрашивается, куда же девался всеприемлющий самопонятный Сферос? Недавно Борхес сподобился видеть «домашний Алеф», лежа навзничь в подвале старинного дома и вперив взор в девятнадцатую ступеньку каменной лестницы. Сбылась мечта книгочея! Это был «маленький, радужно отсвечивающий шарик ослепительной яркости. …В диаметре Алеф имел два-три сантиметра, но было в нем все пространство вселенной, причем ничуть не уменьшенное. Каждый предмет …был бесконечным множеством предметов, потому что я ясно видел его со всех точек зрения. Я видел …». Далее следует краткая опись сокровищ Вселенной: перечень безумных видений размером примерно в печатную страницу – длиной, равной, как полагает, видимо, автор, терпению преданнейших из его читателей. О том, что описывается бедственное состояние ума, вопиет каждая фраза. Сообщается, что диаметр Алефа составлял величину порядка дюйма, что не мешало ему заключать в себе ничуть не уменьшенную Вселенную. Утверждается, что каждый предмет был виден сразу со всех точек зрения. Борхес уверяет, что видел «бесконечное число глаз рядом с собой, которые вглядывались в меня, как в зеркало», видел «глобус между двумя зеркалами, бесконечно его отражавшими», видел «циркуляцию собственной крови» и т.д. «…Видел Алеф, видел со всех точек в Алефе земной шар, и в земном шаре опять Алеф, и в Алефе земной шар, видел свое лицо и свои внутренности, видел твое лицо; потом у меня закружилась голова, и я заплакал, потому что глаза мои увидели это таинственное, предполагаемое нечто, чьим именем завладели люди, хотя ни один человек его не видел: непостижимую вселенную». Впрочем, автор не утверждает, что его Алеф более вместителен, чем какое-нибудь зеркало Мерлина, «круглое, вогнутое и похожее на целый мир». Во всяком случае, заключительной фразой рассказа он признается, что певцу Беатриче задача далась лучше: со временем видение Алефа в нем печально тускнеет, «и я сам …с годами все более искажаю и утрачиваю черты Беатрис». Отселе следует, что вся затея с Алефом — лишь запоздалая любовная лирика. (Comment on this)
12:10 am	Сферос 02 Для созерцателей последних таинств сфера не знает альтернативы. Жажда собрать все образы мира в один, слить все книги в одну Книгу, все слова претворить в Слово сама по себе вполне безумна. И тем не менее кажется, будто она направляет историю мысли. Сферические мечтания отозвались в античном космосе, в божественном универсуме Данте, в логической машине Луллия, в «игре с шаром» Кузанца, в механике Леонардо да Винчи, в «интеллектуальном глобусе» Ф. Бэкона, в монадологии Лейбница, в «гезамткунстверк» Баухауса, в «гляссперленшпиль» («игре в стеклянный жемчуг») Г. Гессе, в проектах «тотального театра». И уж конечно, в эзотерике: оккультизм прямо вводит хрустальные сферы в практику магии. Все это — различные приближения к Сферосу. Конечно же, это символ, но символ — чего? Он допускает, как минимум, троякое толкование. Это форма либо зримого, либо зрящего, либо посредника меж ними — медиатора, «магического кристалла» культуры. На заре Возрождения, когда ученые люди очередной раз перекраивали облик Вселенной, Николай Кузанский называл изобретенный им метод мышления «бериллом». Это, пишет он в одноименном сочинении, «светлый, чистый, прозрачный камень; когда ему придается вогнутая и вместе выпуклая форма, глядящий через него усматривает то, чего раньше не видел. Если к глазам интеллекта приладить интеллектуальный берилл, имеющий максимальную и вместе минимальную форму, через его посредство мы разглядим неделимое начало всех вещей». Как и Сферос Плотина, берилл — это средство стяжения всех вещей к центру, инструмент лицезрения Бога. Монадология Лейбница строит «моральный мир в естественном мире» как вогнутое, «собирающее» зеркало мира — уводящую в бесконечность иерархию отражений, где вещи, звери, люди и ангелы парят друг над другом, устремляясь к своему световому истоку. Устройство этого мира отражает строение самого ума. В письме герцогу Иоанну Фридриху он разъяснял: «Подобно тому как in centro встречаются все радиусы, так сходятся in mento все впечатления от чувственных предметов и, таким образом, ум есть малый, заключенный в точке мир, состоящий из идей так, как центр — из углов, ибо угол есть часть центра, хотя центр неделим. Посредством этого может быть объяснена geometrico вся natura mentis». Здесь Сферос открывается «умному зрению» как его собственная форма — ключ к разумению ума. Русской «философии всеединства» Сферос служил предельным образом истинно сущего. В этом качестве он обнаруживается не только в «конкретной метафизике» П. Флоренского, но, скажем, у Л. Карсавина. «Мир, несомненно, иерархическое единство множества… Он похож на пасхальное яйцо, состоящее из многих включенных друг в друга яиц». Всеединство наших философов, резюмирует С. Хоружий, «представляется в виде бесконечной иерархии всеединств, каждое из которых актуализирует в себе все высшие всеединства и само актуализируется во всех низших». (2 Comments |Comment on this)
Friday, November 17th, 2006
10:56 pm	Сферос 01 "Мистики уверяют, что в экстазе им является шарообразная зала с огромной круглой книгой, бесконечный корешок которой приходит по стенам; их свидетельства сомнительны, их речи неясны. Эта сферическая книга есть Бог". Борхес Существует некая предельная фигура умозрения, действие коей просматривается во всех исторических формах культуры. В ее вековечной власти над умами есть, кажется, нечто магическое — недаром она воспета выдающимися мистиками. Геометры нарекли ее сферой, я же — имея в виду ее символический смысл — назову ее Сферосом. Явным образом обозначил ее символическую функцию Платон, определив шарообразность эллинского ума. А самую компактную и выразительную зарисовку Сфероса дал, пожалуй, Плотин. «Итак, представим разумом, насколько возможно, вот этот космос, когда каждая часть пребывает там, где она есть, и возведем в единое все вместе так, чтобы при проявлении чего-то единого, как бы шара вовне, тотчас же последовало и представление о Солнце и других светилах, и стали бы видны и Земля, и море, и все живые существа, как бы на прозрачном шаре, и все действительно стало бы созерцаться. Отсюда пусть и в душе составится некое световое представление шара, все в себе содержащее…» Вот, собственно, и правило построения Сфероса. Нужно представить себе вот этот космос как световой шар, все в себе содержащий, — так, чтобы при созерцании любой его малости видеть ее возведенной к единству. Вот задачка созерцателям на все времена! Пусть «в полном объеме» она не разрешима — Плотин обозначил предел, к какому приближаются все прочие высшие созерцания. Нужно не только помыслить — увидеть «все сущее» стяженным в единое. Сейчас, вот «здесь и теперь», созерцать все, что было, есть и будет. Зачем? Затем, во-первых, что всякое сущее, спрошенное о своем смысле, оглядывается на Вселенную. Коль скоро «часть измеряется целым», то всякая вещь раскрывается вполне только в оправе целого. Лишь Вселенная может поведать о смысле, о тайне всякой своей малости — сказать, что станется с миром, когда на месте этой вещи будет зиять пустота. Затем, во-вторых, что стяжение сущего в зримое единство психологически равнозначно духовной концентрации — обретению нашим умом некого высшего блага. В этом согласны все взыскующие всеединства — стяжатели «сатори», «квинтэссенции», «благодати», «героического энтузиазма». Все они, а не только поэты, свидетельствуют о лучистых энергиях, какие высвобождаются из вещей напором мысли, когда, теснясь и стесняясь «дефектом» своей массы, они — «как образ входит в образ» — изливаются за свои очертания в устремлении к общему центру. «Однажды спросил святого Филимона живший с ним брат некий «какие бывают тайны созерцания?». И он, видя его неотступность и то, что он искренне ищет назидания, сказал ему: говорю тебе, чадо, что тому, чей ум совершенно очистился, Бог открывает видения самых служебных сил и чинов. Бог создал человеческое естество причастным всякого блага, могущим мысленно созерцать ликования ангелов славы, господства, силы, начала, власти, свет неприступный, славу пресветлую». П. Блонский описывает эйдос Плотина как «прозрачный мировой шар, наполненный силой света, со множеством силовых радиусов, исходящих из различных точек единого центра». Видения Филимона не столь геометричны, но в них более сказывается энергетика сферы — ее притягательность для взыскующих света. Высшее благо подвижника, чей ум совершенно очистился, это узреть полноту своего бытия — ликование его чистых, незаемных, теургических сил. Такое видение может стать лицезрением Бога. Однако подобным образом Лосев характеризует всякий эйдос: это «живое бытие предмета, пронизанное смысловыми энергиями, идущими из его глубины и складывающимися в цельную живую картину явленного лика сущности предмета». В полноте бытия Филимон как-то отличает ангелов славы от ангелов власти — значит, сфера света снабжена некой структурой. Самое развернутое ее отражение можно увидеть на сводах христианского храма — это система концентрических сфер с центром в алтаре. (2 Comments |Comment on this)
Wednesday, November 15th, 2006
7:54 pm	Философский камень «Я и сам часто удивляюсь, что мы в посторонних околичностях чересчур любопытны, рачительны и проницательны: измерили море, землю, воздух и небеса…, размежевали планеты, доискались в Луне гор, рек и городов, нашли закомплектных миров неисчетное множество, строим непонятные машины, засыпаем бездны, воспящаем и привлекаем стремления водния, что денно, то новыя опыты и дикия изобретения. Боже мой, чего не умеем, чего не можем! Но то горе, что при всем том кажется, что чегось великого недостает. Нет того, что и сказать не умеем: одно только знаем, что недостает чегось, а что оно такое не понимаем». Григорий Сковорода Философского камня недостает, вот чего! Начинаем ваять. (1 Comment |Comment on this)
Monday, March 27th, 2006
12:17 pm	Астрономы, озабоченные поиском внеземного разума, малость запутались. Как трогательно надеются они заинтересовать космос своими познаниями! Им начхать, что с высшим разумом общаются лишь в святилищах. Космические сообщения принимаются не техническими, а художественными инструментами — в виде гармоний. И отвечать им радиопозывными все равно что телескопами забивать гвозди. (Comment on this)
Saturday, March 25th, 2006
12:21 pm	Стикс (Канчели и Губайдулина) Случилось так, что впервые я полностью прослушал «Стикс» Гия Канчели в машине, возвращаясь уже затемно с «горбушки». Так что по мере того как за окнами сферически округлялась столица, завертывая нас в огневое кружево, изнутри разрасталась сфера музыки. И как-то так получилось, что паузы, отделяющей «Стикс» от альтового концерта Губайдулиной, записанного на том же диске, мы не заметили. Приняли два опуса за один. Да так, что я и доныне никак не могу их разделить. Ибо при домашнем прослушивании я эту ошибку повторил не однажды — до тех пор, пока, разобравшись со «Стиксом», не озадачился вопросом, а куда ж подевалась Губайдулина? Раньше я слышал Канчели урывками и вполуха. И картинка Стикса сложилась, в общем, обычная: потерянная Душа, нежной ножкой пугливой пробующая мертвенный хлад Аида, Рок-грубиян, требующий его пересечь, и Хор-реалист, который Душа стенаниями пытается призвать к соучастию (Харон & Co?). Мнилось, что к какому-то компромиссу они все же пришли. Но Стикс (буквально «ненавистный») мне представлялся большим водоемом весьма неопрятного, неприятного для музыки вида. А когда я присмотрелся к нему внимательней, выяснилось, что это не так. ... В состоянии блуждания, некоторой беспредметной задумчивости и легкой прострации душа набредает на окраину бытия и грустно-грустно этак на нее смотрит. Озадаченная неподобающим, ни на что не похожим обликом Стикса, она и слова-то толком выговорить не может, изъясняется лишь вопросительными междометиями, и все на высоких тонах, флажолетом, дискантом. Испытываются и иные регистры, даже виолончельные, но преобладает требовательный комариный надсад, А Стикс отзывается лишь трубным, утробным, обрывистым рыком: не хочет подниматься в полный свой рост: словно что-то еще не додумал. Немыслимым кажется чудище пробудить, не то что побудить к объяснениям. Не раскачать Океан воздыханиями. Лишь тени теней выплескиваются из него пугливыми стайками, ужас сквозит из адских расщелин и нарастает ознобом. Душе, стал быть, страшно. И временами, в затянувшихся паузах, всякий звук, а не только отзвук оркестра, угасает. Это завязка. Как ни следить за причудливыми ее перипетиями (свиристели, свирели, звоны какие-то, разное волшебство), а все равно не понять на какой именно аргумент альта (взвинченного до вибраций осиного жала) пасть Стикса разверзается и начинается долгое-долгое его соло. Что равнозначно низвержению альта в пучины пространств, размеры и объемы коих невозможно помыслить. Видится нечто подобное туннельным сценам «Космической одиссеи» — лишь со спиральными наворотами, инфернальными плясками звуков вместо красок. Падение в гремучую смесь космических протуберанцев и ревов, в пучину громов и грохотов, вибраций адских машин, сдирающих с реальности ненужную более нежность. Альт обращается в чистую дрожь. И что ж обнаруживается там, в самом-самом низу, в чреве стонущего Аида? Да ничего. Бескрайняя тишь с подземным гулом невидимого перводвигателя на самых низких тонах. Диск мировой серебристый, парящий в звуках челесты. А над ним — всего лишь предвечный покой «полей Элизиума», сотканных из моленного трепета душ и музыки сфер — полнящихся бесконечной нежности к этой самой пропащей душе. Громоподобные тутти, встроенные там и сям в хоровое струение и марево звуков, вертикальными вспышками лишь напоминают о перепаде высот — градусе отрешенности. О чем ты печалуешься — в собственных бликах и трепетах? Далее пересказу надлежит смолкнуть. Не разобраться ему в тонкостях интонационных и ритмических перепадов, перекличек, в кои встревают переборы даже гитарные. А кто-то всего-то лишь учится петь. Немыслимая по красоте прорисовка мотивов — в масштабе развернутого амфитеатра. Непостижимо, с каким искусством слабый вроде голос альта вытягивает из ничего — из одного лишь себя — невероятной мощи оркестр, полнозвучный во всех регистрах, но он волей-неволей подхватывается сначала ангельским хором, а затем и самим Стиксом, в соединении с коим нарастает мажорный в крещендо финал. Музыку извергает сама бездна, послушная воле альта. Голос бездны — это наш голос, глаза бездны — это наши глаза. Стал быть, перед нами музыкальное заклинание бездны. Если из всего, что сказано или подумано о небытии, так беспардонно нас поджидающем, вычесть слова, оставив одни интонации, получится «Стикс» — мера лирической емкости космоса... Это, разумеется, некий аналог реквиема, то есть образ печали. Но ведь бывает и светлая, очень светлая грусть. Нет в ней ни взвинченности Шостаковича, ни надрывной беспросветности Шнитке. По сути это славословие жизни. «Стикс» не отделяет живые души от мертвых, как могло бы показаться вначале, а сплавляет их в целостность каждой души. Ту, что физики разнимают — в целях познания — Большим взрывом. А раз так, то «Стикс» завершает гряду шедевров, выстроенную из 6-й симфонии Чайковского и 4-й Шостаковича. Откуда становится видно, что в России самая мрачная из музыкальных тем устремлена к просветлению. Да, но как быть с тем, что все сие построение относится к такому «Стиксу», прямым продолжением которого стал «Альтовый концерт» Губайдулиной? С самого начала, то есть принимая два опуса за один, я задавался вопросом: каким это способом чисто женскую трепетность (второй части диска) вместила душа мужчины — горца, да еще при усах? Емкость этой души и вызывала во мне особое благоговение. «Тяжесть и нежность» мандельштамову все поминал. А по правде оказывается, что наполовину она пуста? Пуст наполовину и «Стикс»? Все мое описание «низа» означенной бездны следует отнести к Губайдулиной... Два опуса слились в один — не разнять. (Comment on this)